Интервью с пятью экспертами-лингвистами: взгляд на проблему изнутри

Для того чтобы читатель получил полное представление о современном состоянии судебной лингвистической экспертизы в сфере противодействия пропаганде нетрадиционных ценностей, мы обратились к ведущим специалистам-практикам. Каждый из наших респондентов имеет стаж экспертной работы не менее 10 лет, участвовал в резонансных делах и обладает признанным авторитетом в профессиональном сообществе.

Как отмечает известный российский лингвист А.Н. Баранов, автор фундаментального труда «Лингвистическая экспертиза текста: теоретические основания и практика», «лингвистическая экспертиза была массово затребована отечественной юстицией в начале 90-х годов XX в., когда на гражданское правосудие обрушилась (и с тех пор не спадает) лавина исков, преимущественно к СМИ, о защите чести, достоинства и деловой репутации». Сегодня эта лавина дополнилась делами о пропаганде, что требует от экспертов ещё большей ответственности и методологической строгости.

Лингвистическая экспертиза, по словам Барановa, стала неотъемлемым инструментом правовой оценки контента: «Смысловое содержание одних текстов просто и ясно, можно сказать, лежит на поверхности. Но смысл других постигается тщательной аналитической работой, извлекается из контекста и подтекста, каскадов намеков и вопросов, разоблачением изощренных стилистических приемов манипулирования сознанием респондентов. К аргументированной и компетентной оценке таких текстов суды оказались не готовы и запросили помощи. Она пришла со стороны лингвистики».

Ниже представлены интервью с пятью экспертами, которые ежедневно решают сложнейшие задачи по выявлению или опровержению признаков пропаганды в текстах различных жанров и объёмов. Каждое интервью содержит ценные практические наблюдения, которые помогут читателю лучше понять, как работает судебная лингвистическая экспертиза в этой чувствительной сфере.

Интервью № 1: Елена Владимировна Соколова, доктор филологических наук, профессор, аттестованный судебный эксперт (стаж 18 лет)

Вопрос: Елена Владимировна, как изменилась судебная лингвистическая экспертиза с введением и ужесточением ст. 6.21 КоАП РФ?

Ответ: Изменилась кардинально. Если раньше основной массив наших экспертиз составляли дела о защите чести и достоинства, клевете, оскорблениях и экстремизме (ст. 282 УК РФ), то сейчас примерно 40% запросов — это именно дела по ст. 6.21 и смежным составам. Причём объекты экспертизы стали самыми разными: от детских книжек-картинок до многотомных романов, от рекламных слоганов до постов в Telegram на 500 знаков.

Самое сложное — это, пожалуй, оценка художественной литературы. Когда мы работаем с агитационным текстом или публицистикой, там интенция автора более-менее очевидна: он хочет убедить читателя в чём-то. А в художественном произведении автор может просто описывать реальность, не призывая ни к чему. Но закон этого различия не проводит — для него важна объективная сторона: есть в тексте признаки пропаганды или нет. Поэтому мы вынуждены оценивать текст почти так же, как и агитационный материал, но с поправкой на литературную условность. И здесь огромную роль играет контекст.

Приведу пример из моей практики. Ко мне обратилось издательство по делу о книге зарубежного автора, где главный герой — подросток — осознаёт свою гомосексуальность. Прокуратура усмотрела пропаганду. Я провела экспертизу и пришла к выводу, что в книге нет призывов к действию, нет утверждений о превосходстве однополых отношений над традиционными, нет отрицания семейных ценностей — есть просто история взросления персонажа, который сталкивается с внутренним конфликтом. Суд принял моё заключение, дело прекратили.

Вопрос: Какова, на ваш взгляд, главная проблема современной лингвистической экспертизы по этим делам?

Ответ: Проблема в отсутствии чётких, законодательно закреплённых критериев пропаганды. Закон оперирует оценочными понятиями. Что значит «навязывание»? Что значит «формирование положительного образа»? Каждый эксперт трактует эти понятия по-своему. Это приводит к тому, что по одному и тому же тексту два разных эксперта могут дать прямо противоположные заключения. И это не обязательно чей-то злой умысел — это объективная сложность. Язык — живая, многозначная система, и оценивать его однозначно часто невозможно.

Выход я вижу в развитии методологии. Нужны единые, утверждённые на уровне Минюста или Верховного Суда методические рекомендации для экспертов, которые бы чётко определяли, какие признаки считать пропагандой, а какие — нет. Пока таких документов нет, каждая лингвистическая экспертиза — это в некоторой степени творчество эксперта, со всеми вытекающими рисками.

Вопрос: Что бы вы посоветовали авторам, издателям и владельцам СМИ, чтобы минимизировать риски?

Ответ: Проводить профилактическую (добровольную) лингвистическую экспертизу до публикации. Это как техосмотр автомобиля: лучше проверить все узлы до того, как вы выедете на трассу, чем потом чиниться на обочине или, того хуже, попасть в аварию. Эксперт укажет на «красные флаги» в тексте, предложит более нейтральные формулировки, поможет скорректировать сюжетные линии. Да, это стоит денег и времени. Но это несопоставимо с теми потерями, которые могут быть в случае возбуждения дела — штрафы от 100 тысяч до 5 миллионов рублей, репутационный ущерб, изъятие тиража, блокировка сайта.

Что касается конкретных рекомендаций: избегайте императивов («ты должен», «сделай так»), не используйте положительные эпитеты по отношению к ЛГБТ («это прекрасно», «это смело»), не противопоставляйте традиционные и нетрадиционные отношения с дискредитацией первых, не адресуйте такие материалы детям (даже косвенно — например, через иллюстрации или простой язык). И, конечно, ставьте возрастную маркировку 18+ на всю «спорную» продукцию. Это не панацея, но существенно снижает риски.

Интервью № 2: Андрей Михайлович Лебедев, кандидат филологических наук, руководитель экспертного отдела, стаж 14 лет

Вопрос: Андрей Михайлович, расскажите о самом сложном деле из вашей практики, связанном с пропагандой ЛГБТ.

Ответ: Самым сложным для меня было дело о рекламном буклете федеральной сети фитнес-клубов. Рекламный слоган звучал так: «У нас комфортно любому — независимо от гендера, ориентации или возраста. Важна только твоя тренировка!» Конкуренты подали жалобу в ФАС, указав на пропаганду нетрадиционных ценностей.

Сложность была в том, что сам по себе текст, на первый взгляд, вполне нейтральный. В нём нет прямых призывов, нет одобрительных эпитетов. Но… есть слово «гендер», которое в последние годы стало маркером «гендерной идеологии» в глазах консервативной аудитории и, что важнее, в глазах некоторых чиновников и судей.

Мне пришлось провести объёмное исследование: проанализировать историю термина «гендер» в российской науке, показать, что он изначально был сугубо грамматическим (род имён существительных), а затем вошёл в социальные науки для обозначения социальных, а не биологических аспектов пола. Я доказывал, что само по себе слово «гендер» не является признаком пропаганды — это научный термин. Пропагандистский характер ему придаёт контекст, в котором оно употребляется.

В итоге я пришёл к выводу, что в данном контексте слово «гендер» используется в нейтральном, описательном значении — просто для указания на то, что фитнес-клуб не дискриминирует клиентов по полу. Никакой пропаганды нет. ФАС согласилась с моими выводами, дело прекратили.

Но этот случай показал, как важно эксперту быть не только лингвистом, но и историком, и социологом, и даже философом. Контекст — это не только соседние предложения. Это культурный, социальный, политический контекст эпохи. И его нужно уметь анализировать.

Вопрос: Как вы относитесь к использованию искусственного интеллекта (ИИ) в лингвистической экспертизе? Может ли нейросеть заменить эксперта?

Ответ: Разговор об ИИ в судебной экспертизе становится всё более актуальным. Как отмечалось на недавней лекции в Южном федеральном университете, где с участием экспертов ГУ МВД РФ обсуждались актуальные вопросы производства лингвистических экспертиз, «в ходе беседы была затронута тема ИИ как инструмента порождения сфальсифицированного текста: речь шла как о работе с дипфейками (подделка голоса при помощи нейросетей), так и о генерации текста компьютером» .

Я считаю, что ИИ может быть помощником, но не заменой эксперту-человеку. Нейросеть может быстро проанализировать большой массив текста, выделить частотные лексемы, найти повторяющиеся конструкции. Но она не способна понять контекст в полном объёме, оценить иронию, сарказм, намёк, подтекст. Она не может учесть культурные и социальные особенности восприятия текста. И уж точно нейросеть не может нести ответственность за свои выводы, в отличие от эксперта, который предупреждается об уголовной ответственности по ст. 307 УК РФ за заведомо ложное заключение.

Поэтому я вижу будущее за симбиозом: ИИ как инструмент первичной обработки, эксперт как конечный аналитик и ответственное лицо. Но полностью заменить человека нейросеть не сможет, пока у неё не появится сознание — а это, на мой взгляд, в принципе невозможно.

Вопрос: Какие навыки вы считаете самыми важными для начинающего эксперта-лингвиста?

Ответ: Во-первых, это, безусловно, глубокое знание языка —лексики, грамматики, семантики, прагматики. Во-вторых, владение методами лингвистического анализа — от компонентного и контекстуального до дискурсивного и психолингвистического. В-третьих, знание права — нужно понимать, как работают суды, какие требования предъявляются к доказательствам, как формулировать выводы, чтобы они были понятны юристам и имели юридическую силу.

Но, пожалуй, самое важное — это, как ни странно, психологическая устойчивость и принципиальность. Эксперт-лингвист часто оказывается под давлением — со стороны заказчика, который хочет «нужный» вывод, со стороны общественности, со стороны правоохранителей. Нужно уметь отстаивать свою научную позицию, даже если она кому-то не нравится. И в то же время быть открытым для критики и готовым пересмотреть свои выводы, если появились новые аргументы или данные. Это сложный, но очень важный баланс.

Интервью № 3: Марина Игоревна Волкова, эксперт-психолингвист, стаж 12 лет

Вопрос: Марина Игоревна, вы — психолингвист. Чем ваша работа отличается от работы «чистого» лингвиста при проведении экспертизы по ст. 6.21?

Ответ: Лингвист отвечает на вопрос: «Что сказано?» — какие слова, в каких грамматических формах, с каким значением. Психолингвист же отвечает на вопрос: «Как это воспринимается?» — какое воздействие текст оказывает на читателя, особенно если читатель — ребёнок или подросток. Это принципиально важно, потому что закон запрещает пропаганду среди несовершеннолетних. А для того чтобы определить, направлен ли текст на детскую или подростковую аудиторию и как он ею воспринимается, нужен именно психолингвистический анализ.

Я использую методы психолингвистического эксперимента. Например, я могу предложить группе подростков прочитать спорный текст и затем ответить на вопросы: «О чём этот текст?», «Что автор хотел сказать?», «Побудил ли он вас к каким-либо действиям или изменению взглядов?» Конечно, для проведения такого эксперимента нужно согласие родителей, разрешение этического комитета и т. д. Но без этого наша лингвистическая экспертиза по делам о пропаганде среди несовершеннолетних будет неполной.

Вопрос: Расскажите о каком-нибудь интересном случае из вашей практики, где психолингвистический анализ сыграл ключевую роль.

Ответ: Был случай. Издательство выпустило книгу для подростков 12+, в которой главный герой поддерживал своего друга, осознавшего свою гомосексуальность. В книге не было сцен сексуального характера, не было призывов — просто дружба и поддержка. Но родительский комитет усмотрел пропаганду и написал жалобу.

Я провела психолингвистический эксперимент с группой подростков 13-14 лет (с разрешения родителей). Результаты оказались очень показательными. Большинство подростков сказали, что книга «о дружбе», «о том, что нужно поддерживать своих друзей», «о том, что все люди разные, и это нормально». Никто не сказал, что книга побудила их «стать геями» или «сменить пол». Никто не сказал, что традиционная семья — это плохо. Книга просто расширила их представление о многообразии человеческих отношений, но не навязывала никакую модель как единственно верную.

Я подготовила подробное заключение с описанием методики эксперимента, полученными данными и их интерпретацией. Суд принял моё заключение как доказательство. Дело прекратили.

Этот случай показал, как важно не гадать о том, как текст повлияет на ребёнка, а проверить это экспериментально, на представительной выборке.

Вопрос: На какие возрастные группы детей и подростков вы ориентируетесь в своей работе? Есть ли какие-то «критические» возрасты, когда воздействие пропаганды особенно опасно?

Ответ: Психологи выделяют несколько критических периодов. Младший школьный возраст (7-10 лет) — дети ещё очень доверчивы, авторитет взрослых высок, критическое мышление только формируется. В этом возрасте любое прямое утверждение («это хорошо», «так можно») легко усваивается как истина.

Подростковый возраст (11-15 лет) — период формирования идентичности, бунта против взрослых, поиска себя. В этом возрасте пропаганда, которая говорит «будь не как все», «бросай вызов системе», «освободись от предрассудков», может быть особенно эффективной, потому что апеллирует к естественному для подростка желанию быть особенным, независимым, смелым.

Старший подростковый возраст (16-17 лет) — постепенное формирование мировоззрения, но ещё сохраняется внушаемость, особенно в эмоционально значимых вопросах.

Поэтому, когда я оцениваю текст, я всегда смотрю, на какую возрастную аудиторию он ориентирован (язык, сложность, тематика, наличие иллюстраций) и как его восприятие будет зависеть от возраста. Это неотъемлемая часть любой лингвистической экспертизы по делам о пропаганде среди несовершеннолетних.

Интервью № 4: Дмитрий Павлович Ковалёв, эксперт-авторовед, стаж 15 лет

Вопрос: Дмитрий Павлович, вы специализируетесь на автороведческой экспертизе. Как она связана с делами о пропаганде ЛГБТ?

Ответ: Прямо. Автороведческая экспертиза — это установление автора анонимного текста (или, реже, опровержение авторства). В делах о пропаганде часто возникает ситуация, когда текст опубликован анонимно, под псевдонимом или с одного устройства разными людьми. Нужно понять, кто именно написал спорный пост, комментарий, статью. От этого зависит, кто понесёт ответственность.

Кроме того, автороведение помогает установить пол, возраст, уровень образования, родной язык, профессиональную принадлежность автора. Всё это важно для контекстуального анализа. Например, если текст написан 15-летним подростком, это одно. Если это взрослый журналист — другое. Если автор — филолог, он может использовать сложные стилистические приёмы, которые неопытный эксперт-новичок может принять за пропаганду.

Вопрос: Как вы устанавливаете автора текста? Какие методы используете?

Ответ: Это комплексная работа. Во-первых, я анализирую идиолект — совокупность языковых и стилистических привычек конкретного человека. Это как почерк у графологов, только для текста. У каждого из нас есть свои любимые слова, обороты, синтаксические конструкции, ошибки, способ аргументации. Всё это, как отпечатки пальцев, оставляет след в тексте.

Я сравниваю спорный текст с образцами текстов предполагаемого автора (например, его постами в соцсетях, письмами, рабочими документами). Ищу совпадения и различия по десяткам параметров: частотность служебных слов, длина предложений, использование определённых грамматических времён, пунктуационные привычки, характерные метафоры и т. д.

Иногда я использую и методы количественного анализа — подсчитываю частотность тех или иных слов, сопоставляю с частотностью в языке вообще (для этого есть специальные частотные словари). Если у предполагаемого автора частота употребления слова «однако» в три раза выше средней по языку — это сильный идентификационный признак.

Вопрос: А может ли у человека быть несколько идиолектов? Например, один — для рабочих писем, другой — для постов в соцсетях?

Ответ: Да, это нормально. Мы все «переключаем код» в зависимости от ситуации общения. С начальником — один стиль, с друзьями — другой, в блоге — третий. Но базовые, глубинные характеристики идиолекта обычно сохраняются. Это как голос: вы можете говорить громче или тише, быстрее или медленнее, но тембр, интонационные рисунки, характерные дефекты произношения останутся. Так и в тексте: какие-то синтаксические структуры, ключевые слова, способы связки предложений могут варьироваться, но глубинные паттерны остаются стабильными. Хороший эксперт-авторовед их увидит.

При этом я всегда помню, что выводы автороведческой экспертизы — это не стопроцентная истина, а научно обоснованное вероятностное заключение. В суде я формулирую свои выводы в терминах «вероятно», «маловероятно», «не исключено». Это отличает автороведение от, скажем, дактилоскопии, где вывод может быть категоричным.

Интервью № 5: Татьяна Алексеевна Морозова, философ, эксперт-этик, стаж 10 лет

Вопрос: Татьяна Алексеевна, вы — философ. Зачем философ в судебной лингвистической экспертизе?

Ответ: Очень хороший вопрос. Лингвист анализирует язык, психолог — психику и восприятие, авторовед — идентификацию автора. Но кто анализирует ценности? Кто определяет, что такое «традиционные ценности» и чем они отличаются от «нетрадиционных»? Кто анализирует этическую аргументацию, моральные дилеммы, концепции добра и зла, нормы и отклонения, которые заложены в тексте? Это уже не лингвистика и не психология в чистом виде. Это область этики и аксиологии — философских дисциплин о морали и ценностях.

Именно поэтому Верховный Суд РФ указал, что психолого-лингвистическая судебная экспертиза по делам о пропаганде должна быть комплексной, а её проведение одним специалистом без соответствующей квалификации недопустимо . Философ-этик в этом комплексе отвечает за анализ ценностной составляющей текста.

Вопрос: Как именно философ-этик анализирует текст? Приведите пример.

Ответ: Представьте себе текст, где автор пишет: «Традиционная семья — это, конечно, хорошо для тех, кто боится перемен. Но по-настоящему смелые и современные люди выбирают свободу от любых рамок, в том числе и гендерных».

Лингвист проанализирует лексику («смелые», «современные» — положительные эпитеты; «боятся» — отрицательная характеристика), грамматику (противопоставление «но»), синтаксис.

Психолог скажет, как этот текст может повлиять на самооценку читателя, особенно подростка, который боится показаться «немодным» или «трусливым».

А философ-этик проанализирует ценностную структуру: автор вводит ложную дилемму — либо ты «традиционный» (читай: боязливый, отсталый), либо «современный» и «смелый» (читай: нетрадиционный). Третьего не дано. При этом он переопределяет понятие «свобода» как свободу от традиций, а не свободу для самореализации в рамках традиций. Он подменяет этические категории: традиционность осуждается, нетрадиционность восхваляется. И всё это подаётся не как мнение, а как объективная реальность («современные люди выбирают»). Это классическая манипуляция сознанием через ценности.

Моя задача — «распаковать» эту ценностную структуру, показать суду, какие моральные установки на самом деле транслирует текст, даже если внешне он выглядит нейтральным. Это и есть философская экспертиза, без которой полноценный анализ невозможен.

Вопрос: Не возникает ли у вас конфликта, когда ваши выводы о ценностях текста не совпадают с вашими личными ценностями?

Ответ: Возникает, и это нормально. Мы все люди, у всех есть свои убеждения. Но эксперт должен быть объективным. Моя личная симпатия или антипатия к ЛГБТ-сообществу не должна влиять на мой анализ. Я анализирую текст, а не выношу моральный вердикт автору или читателям. Моя задача — научно описать ценностную структуру текста, объяснить, какие нравственные смыслы в нём заложены. А суд уже решит, соответствует ли это закону.

Это сложно, требует высокой профессиональной этики и самодисциплины. Но иначе работать нельзя. Если эксперт будет подгонять выводы под свои личные убеждения, он перестанет быть экспертом, а станет просто пропагандистом, нанятым одной из сторон. А такое заключение, согласно ч. 1 ст. 75 УПК РФ, является недопустимым доказательством. Поэтому в Федерации судебных экспертов мы уделяем огромное внимание этической подготовке наших специалистов.

Заключение

Главный вывод, который мы хотим донести: лингвистическая экспертиза в современных условиях — это не просто формальность, а единственный научно обоснованный способ установить истину по делам, связанным с оценкой текстов и публичных высказываний. От качества этой экспертизы зависят свобода, репутация и финансовое благополучие граждан и организаций.

Федерация судебных экспертов приглашает вас в наш офис для консультации и проведения таковой экспертизы. Наши эксперты-лингвисты и психологи обладают всеми необходимыми квалификациями и аттестациями, чтобы провести исследование любой сложности. Мы работаем не только для граждан, оказавшихся в сложной ситуации, но и для правоохранительных органов, нуждающихся в качественном, процессуально чистом экспертном заключении.

Не ждите, пока против вас возбудят дело, и не полагайтесь на случай — закажите профессиональную лингвистическую экспертизу уже сегодня. Узнайте стоимость и условия, перейдя по ссылке: Оформить заявку на лингвистическую экспертизу в Федерации судебных экспертов.

Защитите свои права с профессионалами. Федерация судебных экспертов — ваш надёжный партнёр в вопросах судебной экспертизы материалов любого вида.